Mimimistress

Это был первый День рождения в моей жизни, в течение которого я ни разу не плакала и ответила на все звонки.

В этом году я свалилась с единорога, и он здорово меня потрепал. Я оказалась человеком, с которым мне самой в девять лет было бы довольно скучно разговаривать. Положительные итоги выражаются только в цифрах и метках на Google.Maps; сколько там того года? Париж, Римини, Швейцария, Индонезия, Киев. Слетевших с билетами и визами — больше: Даллас, Милан, Канны, Вена, Индия, Сингапур. Отрицательные итоги выражаются только в отрицательной пустоте: вакууме, в который теперь, как в точку, уходит начало моей линии времени.



В этой открытке (это открытка) я написала, что цели в жизни — это то, о чём ты мечтал в детстве. У меня с этим тяжело: о чём можно мечтать с таким детством, как у меня? Целей у меня до сих пор нет, мечты нет, детства тоже.

Неделю назад я сгорела — вышли на террасу на десять минут выпить кофе, в итоге я час, забравшись с ногами на стул, размахивала руками, разговаривая, внимание, о буддизме. Человек — пустой бамбуковый сосуд, через который протекают его эмоции; они ему не принадлежат, и он должен отпустить себя и позволить им просто flow и как там ещё? Как, короче, под феном. Кажется, плевалась на собеседника.

Мы сделали ремонт в огромной двухкомнатной квартире; влили в тачло денег эквивалентно её стоимости, и я всё равно раз в два дня обдираю с неё голубиный помёт, наклейки «Хочу купить вашу машину» и стикеры службы эвакуации; Киса палит с подоконника поток покупателей Дорогомиловского рынка. Я каждый день возвращаюсь с него с дарами — голодный и немного потерянный взгляд человека со спазмом аккомодации заставляет азербайджанцев буквально выпрыгивать из своих палаточек с «такой персик, возьми, красивая» и почему-то лимонами.

Чёрт, я только сейчас вспомнила тот анекдот.

Не люблю чётный возраст, не любила его даже в восемнадцать.

Я открыла GeekChick.ru и написала в него 66 постов, это на 66 постов больше, чем в два предыдущих стэндэлона. У меня появилось ещё около десятка личных сталкеров, разыскавших даже фотографии моего отца с дня встречи выпускников спустя двадцать лет после диплома. Отец больше месяца со мной не разговаривает (не поэтому). Я контролирую количество потребляемого сахара, насыщенных жиров, данные о моём сне, пройденных за день шагах, сожжённых калориях, весе и проценте тощей и жировой массы считываются ежедневно и синхронизируются с телефоном, планшетом и ноутбуком через Wi-Fi. Я не беременна и не была, не замужем и не была, не главный редактор и не была и, в отличие от предыдущих пунктов, не собираюсь. Я разучилась кататься на роликах, не получила IELTS, ушла с танцев, удалила Twitter и до сих пор расхлёбываю тот чёртов Formspring.

У меня есть зеркало в человеческий (больше моего) рост, и последнюю неделю двадцати пяти лет я выгляжу так:



Я ещё напишу, это мне что-то не очень нравится.

Тоска начинается примерно в тот момент, когда 3 июня появляется в строке «Окончание срока годности» на упаковке ряженки. Конструктор постов Заболотной: про еду, про сны, про прочитанные книжки, что-нибудь трогательное про Юру, воспоминание из Соколовки, кусок диалога с подругой, который я особенно долго прокручиваю в голове. И про шмотки.

В этом году я стала взрослой, и хорошо, что это не произошло в двадцать (когда я этого так боялась), и плохо, что это значит не только «нашла первую мимическую морщину» — её-то я как раз извела. Ты становишься кем-то не тогда, когда ты что-то такое специальное делаешь или приходит время, а когда ты перестаёшь быть тем, кем был раньше. Я перестала. Я не хотела.

Со взрослыми делами за меня до сих пор справляются другие взрослые, а вот со взрослыми эмоциями мне приходится жить, и я не справляюсь, и кто-то живёт это всё за меня, пока я сплю, мою окна и ставлю галочки. Вроде нормально живёт. По-взрослому.

Чернова дала мне почитать в «Жан Жаке» набранные гельветикой записочки из Одессы, и я просто сидела, листала, листала, листала, и слёзы катились с пропорциональной скоростью. У неё родинка в пупке в форме сердечка и тень от ресниц на щеке. Я пытаюсь, перекрикивая Яна Тирсена — десять лет дружим, десять лет разговариваем душераздирающие разговоры под Яна Тирсена, как так можно? — объяснить ей, какой женщиной я хотела бы быть, и все мои примеры разбиваются о «Я не читала» и «Я не смотрела», и описать это своими словами, я, разумеется, не могу (потому что если бы могла, то такой бы женщиной уже была).

Приехала домой, а глаза не красные. Утром Юра набил рот абрикосами и спросил: «А где ты взяла такие вкусные маленькие персики?», и я целый день это повторяю и смеюсь, потому что сейчас я обычно уже должна быть там, три абрикосовых дерева превращают дорогу к собачьей будке в путешествие по колено в оранжевой медовой каше, я кладу рядно под самый любимый абрикос с веснушчатыми плодами, утром стряхиваю нападавшее в ведро, засовываю руку под возмущённую курицу, пью тёплое яйцо, беру абрикосы, творог, двух котиков, книжку и лезу наверх, ночнушка цепляется за металлические ступени, ты никогда не узнаешь, как часто ты пользовался этим пальцем, пока его не порежешь. С одной стороны, всё закончилось по-настоящему, с другой — это никогда не пройдёт, и блядь, это больно со всех сторон, конечно, мне приятнее просто выкладывать каждый день новые фоточки.

Строгино — наше место силы. В Москве начался сезон, ради которого её можно терпеть. Я всё ещё злюсь, ревную, боюсь, избегаю, капризничаю, требую, грублю, но уже не плачу. То есть плачу, но даже не каждый день — это уже не «плакса», а «тонкослёзая». Или коплю — все жидкости мне понадобятся уже через неделю. Уже через неделю я буду переплывать Стикс из собственных слёз.

У меня первая любовь, и я не знаю, как с ней справляться в возрасте, когда прыщи у тебя не из-за гормонов, а из-за того, что ты заснула в тональном креме и фуксиевом пигменте. Протестировала шрифты Kindle на «Кислороде», уснула днём, и теперь в голове этот рваный ритм, «остановившиеся танцоры», и фильтры сорваны под напором так, что всё равно, что читать и слушать — лишь бы про любовь.

У Антилирика, моей первой любви по фальстарту, две дочери, он выбирает в «Метро» замороженные креветки по весу массы без ледяной корки, и я стёрла номер по цифре: если моё детство умерло, пусть хоть пубертат остаётся нетронутым.

Чернова пишет, что the one thing бывает только у меня. Ох бывает. Я терзаю сырник пластиковой вилкой в «ресторанном дворике», он говорит что-то таким специальным голосом, и у меня всё плывёт в голове, подо мной, он придерживает меня за талию, а я вру, что кофе сегодня какой-то крепкий. Когда я падала в обморок в пятнадцать, меня никто не держал, и это обморок в обмороке — ну, или просто радужная жизнь высокой тёлки с низким давлением и самооценкой.

Чаще всего начинаю фразу со слов «Где-то прочитала»: не успев проснуться, вхожу в информационные потоки, как в бурлящую реку. Когда мне было лет пять, нас сильно залили соседи, и я проснулась, плавая в кровати в метровом уровне воды — уголок одеяла сильно намок, и я была недовольна.

Где-то прочитала, что «плодитесь и размножайтесь» — это когда больше двух детей: если только два, то они просто замена родителям. Рассказала об этом Юре. Впервые видела, как у человека на месте зрачки ушли в точку, как будто за моей спиной вспыхнул прожектор.

Где-то прочитала, что яйца с двойным желтком — это не специальный знак и большая удача, а специальная порода курочек и неустановившийся цикл.

Чернова приехала в город, и наступила весна. Она такая худенькая, с налитыми мышцами, молодой жеребёночек, в ярко-розовой худи — я привыкла ждать её в «благородных цветах», бордовом, болотно-зелёном, коричневой замше, и две картинки просто не накладываются друг на друга. С обострившимися чертами лица. Курит сигареты с золотым фильтром, жалуется на гормоны, перекладывает хвостик с плеча на плечо и щурится. Стала красить нижние ресницы. Мы какие-то женщины.

Незнакомая девушка видела меня в метро и написала, что я «скуластая»; Володенька говорит, что у меня худые пальцы.

Где-то прочитала, что с возрастом тонус мышц челюсти приходит в такое состояние, что при улыбке всегда становится видно нижний ряд зубов. Стоматолог воткнул мне в зуб металлический прут и сказал: «Ну что, как вы думаете, должен из зуба инструмент торчать?». Я вот этого не понимаю. Хули ты его пихаешь-то туда?!

Меня всё время тошнит, даже от клубники и ряженки, и мне неудобно перед продавцом рыбы — он меня всё заводит внутрь, а я всё такая «Ну, я не умею её готовить». А он говорит: «Ты, главное, выбери, какая тебе нравится, а готовить я тебя научу». Другой зачитывает мне с дна сколоченного ящика, отгребая помидоры в горку, сегодняшние азербайджанские газеты.

После одного из закатов на Гили я захотела рыбы, официант принял заказ, ушёл на кухню и через пару минут прошёл мимо нашего столика в гидрокостюме, с гарпуном и фонариком. Юра пошёл и записался на фридайвинг. Рыбой дня оказалась связка кальмаров.

Чтобы читать книгу В., сбиваю в центре кровати гнездо из одеял, шерстяных носков и пледов: четыреста страниц про полярников, вечную мерзлоту и мамонтов для человека с моим давлением и московским уровнем влажности — отдельная задача. На трёх устройствах читаю по очереди: Амели Нотомб (Амели Апломб), Льосу и про полярников. Шею колет, как будто на ней растёт свитер.

«К. начинала бить крупная дрожь – и тогда он уходил на набережную, чтобы пить вино с инвалидами. Они, безногие и безрукие, пили лучшее в мире вино, потому что оно было сделано до войны, а пить его приходилось после неё».

Совместные усилия двух увлажнителей, трое суток, и влажность у подоконника — 50% против 83% в Денпасаре. Теперь можно не просыпаться ночью, чтобы найти капли для глаз. Ночью — то есть часов в одиннадцать: ложимся в семь, встаём в три.

Я боюсь только одного, и это одно — неизбежно, поэтому у меня всё получается, даже киш. Наконец съела манго, которое Юра принёс мне в последний вечер из нашего сада; оно прошло со мной через всё это, и теперь мы вместе навсегда.

Я возлагаю на фотографии двойную, тройную функцию. Я хочу ему нравиться, когда он смотрит на меня через окошко. Я боюсь, что не получусь. Я хочу увидеть на ней то, какой видит меня он — и когда я вижу пухлого ребёнка, ненакрашенного, с надутыми и вывернутыми губами, отклонённого назад, с прогнутой в пояснице талией, свёрнутыми улиточками пальцами ног, смотрящими друг на друга ступнями — затерявшийся ребёнок, девочка, задумавшаяся на оживлённом перекрёстке, перед которой сейчас присядет городовой и сделает «козу» заскорузлыми пальцами по Куприну — я отшатываюсь.

Вечером мальчики в саронгах поджигают стены плавающих в жидкости свечек; все бокалы запотевшие, нам всё лень, я не могу даже сидеть, нам приносят рыбу в подушки угловой беседки, лопасти вентиляторов медленно вспарывают воздух, Маша Дмитриева спрашивает, закалываю ли я когда-нибудь волосы, и на следующий день я читаю о том, как Миллер бережно выбирает шпильки из волос Анны, пока она заглатывает его член.

Мои новые воображаемые друзья гораздо, гораздо лучше настоящих.
Вика выкладывает картинку в ридере:



Я тоже выкладываю эту картинку в ридере с комментарием:

«Нетленка, Ната, какая-то сучка, я, Чернова, Лилу через полгода».

Чернова пишет: «Черт, я догадалась, не читая».
Я пишу: «Ненавижу мулаток». (Была пара случаев.)
Нетленка пишет: FIXED АНЯ ВСЁ ДЛЯ ТЕБЯ



Настя спрашивает, боимся ли мы старости. Многие часто спрашивают, боимся ли мы старости. И мы отвечаем, типа: «Я не боюсь старости! Ведь в старости я буду бодрой старушкой, разъезжать по Европе на своём «Харлее», печь имбирные домики, буду жить на ренту и болтать с внуками по скайпу будущего».

А сейчас тебе тридцать, ты не умеешь ездить даже на велосипеде, ни разу не разбила яйца для глазуньи так, чтобы желток остался цел; ты не знаешь ни одного иностранного языка; весишь на десять килограммов больше нормы и не можешь достать руками до пола, а ещё не рожала; у тебя три открытые непогашенные кредитки, и от перехода к другой модели мобильного и обновления интерфейса Twitter'а у тебя истерика.

Блядь, я так боюсь таких комментариев. Я делаю всё, чтобы быть такой старушкой, и поэтому наверняка умру от внезапной неизлечимой болезни через год. Мне будет двадцать шесть, я буду такая молодая, такая красивая, и ни разу в жизни не была на йоге. Я открыла визы в Индию и в Сингапур (последняя оформляется за сутки через интернет), там отели по сто баксов с примечанием «номера с окнами предоставляются при наличии», площадь — 12 квадратных метров, я в ужасе спрашиваю у Юры: «А какая у нашего дома площадь?», он выходит на пару минут, стучит пятками по деревянной террасе, светлячки качаются на москитной сетке, Юра возвращается и говорит: «Ну, сто сорок». У меня кружится голова от выхлопных газов на Ji Raya Ubud, двухполосное движение! — я большими глотками пью воду с кислородом, на этикетке нарисована раскуроченная молекула H2O, и я становлюсь на два сантиметра ниже, когда думаю о Большой Дорогомиловской.

Сток в душе засорился крыльями бабочек.

Ветхий и Новый заветы Бали — Lonely Planet Bali&Lombok и «Ешь, молись, люби» Элизабет Гилберт. Ветхий завет начинает абзац про Новый словами «That damn book!».

You see them everywhere these days in Ubud: women of a certain age strolling the streets with that look. A mixture of self-satisfaction, entitlement and too much yoga, with maybe just a hint of desperation that they haven’t yet found their Felipe. You know, a rich Brazilian who can bed you silly for an entire month.

В Убуд я приехала со своим Фелипе, и да, уже месяц. Сняли дом в Тегаллантанге. Деревенские жители: «Можно вывезти девушку из Тегаллантанга, но Тегаллантанг из девушки вывезти нельзя». Я — знойная тегаллантангка. Уже была: ленивой сануркой, дикой островной лембонгангкой и, хм, временной жительницей Таджин-Беноа.

На моём шампуне для длинных волос написано Long Term Relationships.

В Swiss Cafe в Куте по субботам посол Швейцарии в Индонезии играет на своей скрипочке. Посол. Швейцарии. В Индонезии. На скрипочке.

А на улицах Пененстанана пахнет стиральным порошком, как в Париже, но не потому, что здесь моют тротуары с мылом, а потому, что европейские средства для стирки ароматизируют «Экзотическими цветами», «Тропическим ливнем» и «Цветущей Азией». И вот ты едешь по цветущей Азии под тропическим ливнем, прибивающим к земле опавшие экзотические цветы, а тебе в шлем бьёт запах таза отжатой стирки.