А.

Я купила футболку с леопардовым принтом,
я скачала книгу про «Транссерфинг реальности» (уж не знаю, ту самую или какую-то другую),
я съедаю по плитке шоколада в день,
я не хожу по блумовским маршрутам, а смотрю «Анатомию Грей»,
и я выиграла 2.1 евро, поставив на собаку по имени Pass her over.
Мне нравится совет А. «просто позвольте себе это». Главное, чтобы я больше не делала то, что я традиционно делаю двадцать девятого июня. Как будто других дат у меня нет, право слово.

«Сраный дождь! Святой Патрик, чем выгонять змей с острова, лучше построил бы над Дублином стеклянный колпак, как в Simpsons: the movie» — я иду по колено в луже по Stuffolk st. и проклинаю осложнение, которое не позволит мне ещё пару дней напиваться в слюни. Кажется, за следующие две недели я наговорюсь о погоде на год вперёд. Я такая светская. Понятно, почему на этаже Музея декоративных искусств с экспозицией The way we worn — два платья и тринадцать пальто, непонятно, как в Лондоне могло оказаться столько дизайнеров, создавших не только плащи, веллингтоны и зонты. Я составила ирландский плейлист из My bloody Valentine (круто!), Sinead O'Connor (ну не знаю), Fionn Regan (нормально) и просто из вежливости U2 (вон из комментов!). Сквозь дождь издевательски пробивается солнце, я задираю голову (наушники вываливаются) и думаю «Как на открытке!», а потом поправляю себя — ну где ты, Заболотная, видела столько открыток? Я каждый день откладываю поездку в Настоящую Ирландию, потому что утром невозможно вытряхнуть себя из-под одеяла и запихнуть себя в плащ, но скоро будет comedy fest, я куплю резиновые сапоги, короткие шорты и поеду играть в неблагополучного подростка в грязи и веселье. Я купила тумблер в виде стакана Гиннесса, и только кофейни Insomnia, через каждые 200 метров наливающие мне пинту чая с мятой и анисом, благословенны Господом на этой сраной мокрой земле.

Я смотрю новые альбомы В. из Италии, Франции и Индонезии. У В. новая девушка, ей не лень заплетать косички, они вместе завтракают, сидят и целуются. Я пролистываю пятьсот фотографий (да, у меня есть и своя жизнь). Он с девушкой на руках, он с девушкой на подъёмнике, он с девушкой стоит на разных уровнях одной достопримечательности, он с девушкой ест макаронину, он мечтательно смотрит вверх, а девушка смотрит на него. Похожие альбомы я уже смотрела два года до этого — только та девушка была с каре и всегда широко улыбалась, а теперь В. её бросил и фотографируется в тех же странах, на тех же местах и той же камерой. К двум литературным фобиям — страху оказаться как Каренин с ушами и страху оказаться Людмилой с Ганиным — добавился страх оказаться картонной девушкой с дыркой вместо лица из фотоальбомов В.

Всё по-честному — если уж ты получила, Заболотная, два лета по цене одного этой зимой в блаженном песочном Гоа, сиди весь календарный июль в колготках и свитере. Моя точка опоры — всегда «ты», на «тебе» сошёлся клином свет, «ты» — мой воображаемый друг, всё, что мне стыдно, грустно, жалко, неловко — всё перед «тобой». Иногда меня замыкает на самой себе — это короткое, очень короткое замыкание — и тогда мои мысли снова бьются, словно глупые большие рыбы; но ты знаешь, я купила себе фляжку, и теперь я всегда знаю, «что это такое тёплое плещется у меня на бедре?», и мне даже не нужно её снимать, чтобы рыбы залегали на дно. А. написал, что мне явно лучше после терапии, мы с перерывами грызлись два дня, и в последние два часа так хорошо, так нежно, так по-нашему поговорили, что мне даже жаль, что мне не хватило бы пороху стать алкоголиком. Здесь нигде не продаются сигареты, представляешь? Я за неделю видела трёх курильщиков (ну, и пять подростков, воровато забивающих гильзу сальвией).

Сегодня я встретила в автобусе сушёную ирландскую старушку, повернулась к воображаемому «тебе» и сказала: «Какой смысл бояться, если мы всё равно умрём?», «ты» поднял бровь, а я начала набирать неотправленную SMS-ку. Оказалось, что SMS-ки на английском гораздо длиннее, ergo дешевле, чем на русском, поэтому я сочиняю их пачками — и не отправляю, потому что мне стыдно за свою грамматику. «Какой смысл стыдиться своей грамматики, если мы всё равно умрём?». 
Не работает.
Полицейские (Garda) в Дублине обшаривают пьяных у пабов в кобальтово-синих перчатках и записывают названия всех найденных в их карманах таблеток.
Я передразнила мима, который передразнил меня, и он подарил мне конфетку. 
Мы с Дарьей не стали смотреть на акробатов и пошли в St. Stephen's Green Park, развернули обед с оптимистической пометкой Recommended by Weight Watchers и сделали домашнее задание. Моя мама, когда мне было двенадцать, устало прикладывала ладонь ко лбу и говорила «Твои дети за тебя отомстят», мама, за меня мстят и твои дети тоже.
Я опять пропустила собачьи бега, но успела, запыхавшись, на службу в St. Ann's Church — в этой церкви венчался Брэм Стокер, орган починили четыре года назад, по стенам расклеены золотые розы, а на полке лежат три содовых хлеба (в сопроводительных ядовито-жёлтых бумажках говорится, что этой традиции триста лет, что хлеба органические и что нам не надо стесняться, я вот не постеснялась — а те, кто был ниже 180 см, в принципе, могли не стесняться сколько угодно), и ещё в этой церкви интернет-кафе и рок-кружок что-то типа «Friend's Branch», и вот туда постеснялась уже я.

Дарья лишилась интернета и поручила мне вести её маленькую ферму в её «ВКонтакте», теперь я ответственна за свинью, собаку, курицу и урожай гвоздик. Моё расписание включает в себя предоплаченный завтрак (self-katering system «до конца чека осталось ещё полтора банана»), принудительное чтение Kitchen Confidential, кормление свиньи и две минуты буддистского созерцания полотенцесушилки (чтобы высушить волосы, нужно встать к ней носом вплотную). Я купила батарейки для своего фотоаппарата, забыла их в магазине, купила вторые, забыла их у Дарьи, купила третьи, и выяснилось, что мой фотоаппарат сломан, и теперь у меня есть шесть батареек, пасмурная погода и мучительный выбор между одноразовым Kodak и одноразовым Panasonic. 

Я взвешиваю на ладони горсть монет и прикидываю планы на вечер: презерватив стоит один евро, высушить одежду в прачечной-как-в-американском-фильме — два, пинта Гиннесса в пабе через дорогу — три (в цену включены орешки, скачки по телеку и дружелюбные старички, стучащие ладонью по стойке, пока я ем пивную пенку), стакан виски — четыре, стакан кофе с виски — пять, столько же стоит постричь чёлку. Еда стоит сильно дороже и в планы на вечер войти не может.

У меня 18 евро монетами, я стою на первом этаже Музея декоративных искусств (admission free) и рассматриваю через увеличительное стекло половину пенни, в честь которой был назван Half Penny Bridge: монеты были такие тонкие, что их можно было разломить на четыре части, и за два кусочка ты мог пересечь Леффи и попасть на другую набережную (за это знание два дня назад, как вы помните, я могла бы отдать половину пенни, ланч и карту). 

В университетском Starbucks'е есть шкаф для обмена душами книгами, я взяла пухлый томик про небольшой ресторан на окраине Дублина и маленькую девочку Мэйв, которая подслушивает истории завсегдатаев. Этот английский я понимаю гораздо лучше, чем язык в путеводителе и уж тем более язык барменов — или Господь, или управляющий подобрал их так, чтобы пьяным не было стыдно за свою бессмыслицу. Из беспорядочного нагромождения звуков (как 32 зуба и один язык могут делать подобное?) я с трудом улавливаю, что меня принимают за шведку, и мои соседи-студенты расплываются в такой улыбке, что я прихожу домой и набираю в браузере swedish porn.

Через час один из тех дублинцев, что идут на работу пять минут, а возвращаются с неё — одиннадцать, потому что заходят в паб за пинтой и Irish Times, притягивает меня к себе и спрашивает, раскачиваясь на барном стуле: «Так ты из России? Ты просто обязана понимать польский. Я всегда мечтал встретить женщину, которая понимает польский». Я говорю ему «Та ты шо, сказився, хлопче?!», и он аплодирует, радуясь, как ребёнок.

— Я решила не ехать на собачьи бега, а валяться весь день в номере, пока голод не выгонит меня в придорожный бар, где я съем тарелку фритюра, выпью пинту Гиннесса и свалюсь спать.
— Неплохой план, а фритюр в данном случае — это что?
— Это я прочитала, что классические ирландские блюда — это heart attack on the plate, всё жареное и солёное. Типа чипсы и стейк, жёсткий как подошва.
А ещё я прочитала, что irish food is great till they cook it, потому что они экспортируют мясо, рыбу и овощи по всему свету, а сами с ними не справляются.
И ещё — что сейчас сезон того ягнёнка, которого я вчера ела. Ну, у того конкретного ягнёнка сезон окончен, а вообще у ягнят сезон.
— Реплика про ягнёнка — то, что меня с тобой роднит.
— Ты намекаешь на то, что я Долли?
— Она, кстати, была шотландской овечкой.
— Её довольно просто сделать ирландской: нужно просто, как с виски, заменить «y» на конце на «ey»: Hello, Dolley!

Я открыла новое сообщество, art_of_cooking, самостоятельный, никем не курируемый блог о кулинарии. Моей. Так как в этой области я не профессионал, блог получается домашний, и там будет даже про фаст-фуд и то, как есть руками.

Концепция в двух словах: «всё о еде, кроме рецептов». Чуть больше — в профиле сообщества.

Приятно то, что я о блоге ещё никому не говорила, а его уже читает 94 человека. В этом тесном кругу я и буду вещать о том, почему я больше не буду плакать, на что я трачу деньги в IKEA и под какую музыку я ем свои чизбургеры.

Оказывается, у каждой реки есть две набережные. Вчера я отдала бы за это знание свой ланч и свою карту.  

 

Так мы втроём оказались в ресторане из мишленовского путеводителя — я в драных джинсах, вставший колом банан в пустом желудке и адская головная боль. Я так разнервничалась, что проглотила кубик льда из огромного графина (для такого графина стоило бы поменять местами мою кухню и комнату). Из дыры в стене ко мне выплыл молодой ягнёнок с запечёнными корнеплодами, я попросила нож для стейка, и из того же окна появилась голова повара, посмотревшая на меня так, как будто я попросила кетчуп. Сначала я обменялась душами с ним, потом со своим ягнёнком, а затем — с портретом Оскара Уайлда на двери мужского туалета. Мне стоит ещё больше ходить, ещё меньше есть и никогда не проверять до еды свою почту.

Мой Т9 — бесстрастный и немного размокший летописец — вспоминает слово «паб» гораздо раньше, чем «оба». Я читаю длинные письма из Москвы перед клеткой с носорогами, на подоконнике 11A в районе Trinity College (это ли не подарок судьбы — автобусы с подоконниками?), в очереди за орешками в нашем университетском Starbucks'е и на набережной Bachelor's Walk (по этой набережной я хожу из кармических соображений, достопримечательностей и мест, рекомендованных бэкпекерской Библией, там нет). 

 

То, что происходило с нами позавчера, на сайте Дублина называлось «little showers», вчера — «little rains», и я боюсь дня, когда исчезнет это «little». В ирландском кофе больше виски, чем кофе, бармен отказывается давать мне трубочку для сливок, когда я показываю ему проколотый язык, на мостовых валяются выпотрошенные спицами вверх зонты, а небо со второго этажа такое, что я шепчу рефреном «расстилаются выгнутые пространства» и достаю мобильный телефон: другого фотоаппарата у меня нет, а то, что Nokia делает всё зелёным, здесь уж моего мастерства не испортит.

 

Кукарин интересуется процентами моей жизни. Я пишу ему, что пошла на ирландского Колю Куликова в баре International на Wicklow st., и Кукарин спрашивает: «Сколько процентов вы понимаете?». Я отвечаю: «Через одного», и на моё счастье в понедельник выступают целых четыре Коли, я понимаю ровно половину, но к началу шоу так увлекаюсь виски, что мне смешны обе половины и немного больше (Jameson! Red Breast! Paddy! — барная стойка с пинтами наперевес пускает по кругу мой Lonely Planet и мусолит огрызок карандаша — эта одинокая блондинка в микро-шортиках приехала из России, умеет пить и должна завтра же поехать в Glendalough — what?! — Glen-da-lough). 

 

Автобус на Glendalough отошёл час назад; восемь минут назад началась служба в церкви Святой Анны, а я сижу, задрав ноги на очередной подоконник, в арке над Hampstead Dorm, допиваю коньяк, работаю (хотя больше смотрю на небо) и думаю о нас (хотя больше о тебе).

+353857162816

Моя жизнь похожа на коробку шоколадных конфет, и, кажется, я наконец доела все трюфели, и началось пралине. Перелёт не заставил меня изменить мой счастливый курс — небольшая турбулентность, пара провалов (чтобы не тошнило и было весело, нужно почаще поднимать руки), и вот я уже смотрю на мир дважды сверху вниз. Двухэтажные автобусы наверняка благотворно повлияют на мою самооценку, как и левостороннее движение,

хотя уже сейчас я понимаю, что судьба благоволит мужчинам даже в таких  мелочах — им повезло с точкой зрения на декольте, а мне не повезло с точкой зрения на рыжие залысины. Чтобы отвлечься, я считаю оттенки зелёного, изумрудно-зелёный, орехово-зелёный, зелёный цвета молодой спаржи, рождественский зелёный, зелёный после того, как провёл ногтем по молодому листику, зелёный скрученный чай.

Руки немного вибрируют от ручки чемодана, я живу в кампусе Dublin City University, у меня есть отдельная кухня на этаже, в которую я завтра куплю сковородку, прачечная-из-американских-фильмов, в которую я завтра пойду крутить штаны и кадрить испанскую группу, и двадцать один купон на завтрак. 

В моей голове вот уже несколько месяцев играет музыка, и я благодарна вселенной и своей любви за это так, что не могу выразить словами — и конечно, если б я не была бездарью, выразила бы музыкально. За два предшествующих года музыка совершенно исчезла из моей жизни, я обнаружила пропажу iPod'а только спустя два месяца, и судя по дневнику А., в его жизни музыка тоже появилась снова — дай Бог, чтобы она больше никогда не оставляла нас. Хорошо, что мы снова честные, взрослые и свободные. Плохо, что я не знаю, правильно ли он понимает мои звонки. Я так хочу, чтобы поскорее прошло время, нужное для затягивания и зализывания ран — мне так много есть что сказать, что я даже не репетирую нашу первую встречу. Мои дневники 2002 года сочатся такой ненавистью к А., что мне неловко перечитывать свои признания спустя пять лет. Сейчас я не буду и пытаться прикидываться равнодушной и умершей: я скучаю, я жалею, я жду. Но я одна, я свободна, я снова слушаю музыку и, кажется, понимаю слова.

Даша просит меня научить её искать работу, А. просит помочь организовать свой быт, а я стою, растерянная, посреди улицы с мобильным, запутавшимся в волосах — моя самая честная и частая поза — и говорю им, что я всего этого не умею. Что я просто просыпаюсь и оставляю запрос во вселенную. И что единственное, чему я могла бы научить своих детей — это правильно формулировать.

Потому что я умею только просыпаться с музыкой в голове и уже через двенадцать часов пить коньяк в сквере и танцевать, уткнувшись в шею друг друга. Потому что меня несёт по этому лету, и единственные засечки — быстрые, не перечитывая, записи в блоги, половинки таблеток и звёздочки в iTunes, искусанные губы, рулончики от туалетной бумаги (Махина писала: на кухне накапливаются уголки от молочных пакетов, вы представляете ритм жизни, когда не успеваешь выбрасывать уголки от молочных пакетов? — я не успеваю менять рулончики от бумаги, и ещё мыло и стаканы с другой стороны кровати), обрезанные ногти, флаконы шампуня, твои Comme des Garsons и мои Jean Paul Gaultier, ряд чашек с водой для кошки,

и посреди этой карусели — моё ожидание, предкинетическое напряжение: я слушаю Joan Osbourne, представляю, как ты идёшь, ссутулившись, под сегодняшним дождём, лежу на зелёном диване Калашника, положив ноги на спинку, а голову — на подлокотник с отпечатком от чашки с клубничным мороженым, и жду, прислушиваясь к заведённым механизмам лифта. Во мне всё сразу — и спокойствие, и безмятежность, и тянущая нитка в солнечном сплетении, ухающая вниз, когда ты быстро входишь в комнату. Я стою перед собственным будущим, широко открыв глаза, и записываю всё, что приходит мне в голову, чтобы потом перечитать это и ответить на собственный вопрос: «Как я жила до этого?».

Я даже не успела сесть на его широкий подоконник, как меня прорвало. Я мерно хожу между детскими стульчиками, вытираю ту самую помаду с губ, показываю ему подушечки пальцев и говорю, говорю, говорю, говорю — я никогда так много не говорила, мне не хватает воздуха, и это первый раз за два года, когда я ни разу не плачу. Мне кажется, что он превращается в Костю Инина, наши психотерапевтические этюды — в «Пироги» пятилетней давности, а я живу здесь и сейчас без чёлки, с постоянно трезвонящим мобильным телефоном и плотным чувством внизу живота.

— Вы смотрели «Сбежавшую невесту»? Она так и не поняла, как же она любит яйца, и там есть кадр, где перед ней стоит двенадцать блюд со всеми видами яиц, понимаете, «по-флорентийски», всмятку, омлет, scrambled, «глазунья», «в мешочек» — Аня! — и она пробует, пробует каждое, а потом становится перед ним на колено и говорит типа «в мешочек», я не могу выкинуть из головы эту сцену, она преследует меня, у меня даже есть тег: «как я люблю яйца», я не знаю, стоит ли мне доверять своим чувствам, если у меня нет точки опоры. У меня есть рычаг! У меня есть теги! У меня есть толстая стопка неопубликованных фотобанковских картинок: вот он бреется, а я сижу на стиральной машинке и смотрю на него в зеркало, вот я исповедуюсь бармену, вот я говорю с ним, а он фотографирует меня снизу «от бедра», вот мы целуемся как на постере фильма «Мои черничные ночи», вот я читаю его письма другой девушке и подставляю себя — эти картинки можно взять за точку опоры? Как я могу оценивать относительность самой себя, если для того, чтобы оценить что-то, нужно быть уверенной в его безотносительности? Я хочу представить n-мерный куб! Я хочу поговорить с собой!

Он смотрит на меня, открыв рот, а я мну подол платья и говорю, говорю, говорю. Я хочу вернуться в августе, записаться в фотошколу и на курсы французского. Кто мне скажет, сколько в этом желании меня, сколько зависти, сколько желания блистать, нимфомании и севентиновщины? Почему я не хожу на вождение? What if my shoes don't match my jacket? Что я знаю о своём будущем? Джеймс Джойс, лепреконы, четырёхлистник клевера, irish coffee, irish cream, мы едем с Кукариным на заднем сиденьи раздолбанной «четвёрки», смотрим на скатанные стоги сена и переговариваемся назывными предложениями. А. спрашивает, что я делаю для себя каждый день, а я спрашиваю: а что считается?

Что бы вы делали, если бы были мной? Мне никто никогда не отвечает на важные вопросы, только Рус и Чернова. Каждый раз, когда я сижу в раковине, курю и думаю о том, считать ли точкой опоры себя или раковину, я вспоминаю этих ребят.

«Моя жизнь — круги гоночной трассы»,
началось лето в моём самом любимом формате: подросткового фотоальбома.

Вот я сижу, поджав ноги, на террасе черновского дома и читаю вслух тебе и Кукарину «Откровение Иоанна». Вот мы лежим на качелях, и я не думаю о том, чтобы приводить их в движение. Вот я стою на площади Ярославского вокзала, на Тверской напротив дома 12, в центре Камергерского, на Севастопольском проспекте, в небесном Свиблово, во дворе Калашника — и у меня кружится голова, пока я читаю SMS-ки. Вот я замахиваюсь, чтобы добросить свой «мушиный» (в разводах, как зелёные мухи) шар до кошонета, а ты отходишь в сторону, потому что снова раздался звонок.

В моём внутреннем севентиновском фотобанке нет картинок, иллюстрирующих чистую кинетическую энергию — только ожидание и напряжение перед началом движения. Сейчас ты сделаешь глоток и протянешь бутылку мне. Сейчас я поставлю What goes around и задеру платье повыше, чтобы было удобнее танцевать, а ты выйдешь с балкона и, закусив губу, сделаешь винтовое движение пальцем. Сейчас закончится блюзовый квадрат, а мне, знаешь, всё ещё не хватает воздуха. Сейчас ты придёшь, а я пока накрашу губы кровавой помадой, чтобы не делать глупостей.

Махина пишет «Никогда не поздно для счастливого детства», а я не представляю себе — какое лето без Махиной? Восемь, а значит совсем скоро десять, лет подряд всё повторяется — а я знаю наизусть все слова и полосы на экране, как будто пересматриваю старую VHS-кассету. Впрочем, это я тоже уже писала. И буду писать каждое лето. «Просто дай мне ещё макарошек», ползающие дети в траве, много мусора, много насекомых — я нашла стихи, которые я писала восемь, а значит почти десять, лет назад, и там в одном катрене есть слова «фарисейство», «фальшь», «фундук» и «промискуитет», и даже осталось место для школьной рифмы. Я никогда не устану проживать это лето снова и снова, ныне и присно, и вовеки веков. Я не хочу улетать и заранее боюсь возвращаться — никогда не знаешь, на каком моменте ты остановился в прошлый раз, а вдруг всё лучшее уже промотали?

Все книги, все песни, все фотографии в моём мире — про любовь.

Помните, как Ванникова чуть не выгнала меня из аудитории, когда я сдавленно закричала «Какое падение?!» во время лекции по «Тэсс из рода д'Эрбервиллей» Томаса Харди (почему мне никто, кстати, не говорил, что по ней снят фильм Романом Полански)? Она сказала, что «...и тогда, в лесу, а затем в склепе, когда произошло падение», а я не могла понять: какое падение? Что, вот эта строка — падение?

«Почему случилось так, что эта прекрасная женская душа, чувствительная, как паутинка, и в сущности чистая, как снег, обречена была носить клеймо? В течение тысячелетий умозрительная философия не могла нам, жаждущим гармонии, объяснить: почему так часто грубое берет верх над прекрасным, почему хорошей женщиной завладевает недостойный мужчина, а хорошим мужчиной — недостойная женщина».

Вы ещё спрашиваете, почему я люблю французский натурализм — там падение происходит без экивоков.
Но все умирают.
Но в «Тэсс» тоже все умерли.

Я забыла, о чём я хотела сказать.

О Господи. О Господи. Ну на кого же ты меня оставил.
Этого Лондона с опозданием на месяц я никогда себе не прощу. Вот я и оказалась в духовной истории о том, что вещи, которые для вас действительно важны, никогда нельзя откладывать. Вот я и поняла, «как я люблю яйца» и что мне было по-настоящему нужно.

Несоответствие — вещь в себе. Примерно как зависть, не в смысле envy, в смысле jealous. На перегоне от «Аэропорта» до «Коломенской» я разрешаю себе испытывать все самые банальные, противоречивые и недостойные образованного и глубоко мыслящего человека чувства и раскрываю блокнот.

Кто там, о Боже мой, говорил про «самая сильная тоска — по человеку, с которым тебе никогда не суждено быть вместе»? Не буду гуглить, чтобы не выяснить, что Коэльо. Моя тоска — по человеку, которым мне не суждено стать. Кудрявой. Худенькой. Балериной. Француженкой. Нимфеткой. Девушкой, которой идут борцовские майки. Мулаткой с розовыми половыми губами. Свободной от первичного бульона, застаивающегося в моей голове по утрам. Какой-нибудь другой буквой.

Сложно представлять себя другой и не идеализировать этот образ и окружающие его обстоятельства. Никому не хочется играть в моделирование реальности по-честному — Sims Online провалились не просто так. О чём вы думаете, когда едете по эскалатору? Я думаю о том, кого я могла бы полюбить по-настоящему. Рожаю воображаемых детей и выдёргиваю воображаемые артишоки из грядки в Ницце. Напротив меня сидит прыщавый скейтер и обкусывает ноготь на большом пальце, а я думаю: Рома. Рома, я так любила бы тебя. Мы бы вылечили твои прыщи и зажили душа в душу. Потом я себя одёргиваю: ты даже не знаешь его, а уже хочешь его изменить. Рома. Мы бы трахались все выходные, и я бы облизывала тебе лицо. Скейтер перестаёт обкусывать палец и не мигая смотрит на меня через чёлку.

Потом я думаю о том, не думает ли кто-нибудь про меня: Аня. Мы вставили бы тебе сиськи и уехали бы во Вьетнам. Меня это расхолаживает: когда так много нереализованных возможностей, нет смысла меняться. Так много есть куда пойти, что можно оставаться на месте, и это тоже считается. Можно делать что-то, а можно менять точку опоры. У кого есть Wii Fit, те меня поймут.

Я работаю на еду и на психолога — так что самые важные вещи со мной происходят или в его кабинете, или в кабинете Калашника.

Калашник — временно неприкаянный брюнет с Урала, идеальная площадка для реализации моих постыдных бабьих привычек (однажды в метро я метнулась к газете «Забота для вас»). У Калашника в ближайшее время всё наладится, но пока я завладела его кухней и вечерним досугом — платонически и эгоистично. У нас безупречный симбиоз, «котик и обезьянка»: я молча пробую заправку для салата, стоя на одной ноге у раковины, Калашник молча верстает своё портфолио и делает громче, если по радио играет Крейг Дэвид. У нас длинные личные пространства, длинные волосы, длинные летние вечера без начала и конца, мы не одни, мы готовим, едим и работаем. Потом приезжает Кукарин и доедает мои лошадиные дозы — тёплый салат из груш и феты, паста с икрой и сёмгой, мороженое из клубники и печенья, а сегодня приехал ещё и Рома — и ел мой борщ. Из креманки. Я сажусь на край зелёного исповедального дивана, поджимаю ноги и смотрю, как мужчины жуют и разговаривают. Коля Куликов вынудил Кукарина двадцать раз сыграть блюзовый квадрат и спел двадцать песен о сексе и кулинарии в духе «Она встала на колени и сделала мне отличный шпинат» и «Потрогай мой сельдерей». Я снова на кухне на Аэропорту, но с другой стороны Ленинградки — и поэтому многие вещи происходят как в зеркальном отображении.

Психолог попросил меня нарисовать мою мимикрию (я сказала, что меня бесит манера духовных тренингов — танцевать свои чувства и рисовать абстрактные понятия). Я изобразила психологу кукаринское «мы психуем и сдаёмся». Он покачал головой и придвинул мне карандаш. Я нарисовала себя, вертикальную линию и снова себя. Вертикальная линия проходила ровно по центру листа, до миллиметра. Я сложила лист, и теперь я сама с собой совпадаю. Сегодня в 18 с копейками на площади Киевского вокзала я купила за семьдесят рублей пачку сигарет и зажигалку и сделала свою первую взрослую затяжку; это называется «позвольте себе» и «вы перестанете это делать, когда поймёте, зачем вам это было нужно».

Я иду позволять себе на балкон, и Калашник даёт мне плед «у нас не хуже, чем на веранде Жан-Жака». Мои константы — моя точка опоры. Плавающая, как в петанке, или как середина листа. А! Мы расчехлили петанк, я принесла пастис и «белый русский», а Рус принёс Бергера, и нам было страшно весело, пока не пришёл Инин и не прочитал правила.

Многие к Богу не обращаются с той же настойчивостью, с какой я пытаюсь поговорить с самой собой.

Я не кидалт, потому что adult'а во мне — кот наплакал. Но кое-какие детские хитрости просто перестают работать. Рано или поздно автомат с «Морским боем» перестаёт запускаться, если пнуть его ногой в правильное место; продавец в магазине хлеба перестаёт доставать из кармана тёплую карамельку, чтобы сунуть тебе её в руку и передать привет бабушке; никто больше не говорит фразу «Ты настолько талантлива, насколько же и ленива», не треплет тебя по холке, не разрешает самой нажать на кнопку лифта и не оставляет вишенку с торта (только если он не спит с тобой), ну и таксисты спрашивают «С работы?», а не «Как каникулы?».

Конечно, я нахожу другие шорт-каты, жевачку можно приклеить за ухо, старик с пятого этажа щедро делится черешней, я опять пою на вечеринках песни про секс и кулинарию, сижу в раковине, докуриваю чужие сигареты и оправдываю фразу «эйфория мешает социализации» из напутствия к рецепту. Но мне нужно, очень, очень нужно понять, что с некоторых пор так вышло, что даже если я буду сидеть в углу с закрытыми глазами в пустой тёмной комнате и, плотно прижав руки к ушам, говорить «лалалалалалалала», кто-нибудь придёт ко мне и скажет то, что я не хочу слышать и знать.

И мне можно будет сделать любое лицо, но нельзя будет сказать «Да нет, конечно, ничего страшного, говори мне то, что я очень боюсь услышать, хоть ты и мой близкий друг, и я меньше всего ожидаю от тебя такой хуйни, говори, а я буду весь вечер ходить с любым лицом, забывая открывать рот, когда подношу к нему вилку, потому что ты так любишь говорить правду, не щадя чувства других, а я это, может быть, и заслужила, потому что три года ничего не рассказывала тебе о своих чувствах, а ты не обязан быть эмпатом никому, в первую очередь — мне, и то, что ты сказал мне сегодня, отведя в сторону от площадки, на которой мы играли в петанк, останется между нами навсегда, как и предыдущие девять лет «отводов от площадки», хотя я и не понимаю тебя, но мне по крайней мере хотелось бы это сделать до смерти — а тебе, видишь, не хочется, если я стою на лестничной клетке и сжимаю зубы так, что чувствую пломбы, а ты говоришь мне то, что я не хотела бы слышать так же сильно, как то, что ты сейчас назовёшь объяснением причины того, что ты это сказал».

Конечно, спать с такой как я — ебанистическая идея даже для педофила. No more вишенка для Заболотной.

И о действительно важном: я научилась варить манную кашу с комочками, и у меня есть собственная целая бутылка ну вы сами знаете чего.

Я отрабатываю две кармические программы: «несоответствие» (от первого лица) и «синдром де Клерамбо» (от третьего лица).
Все события моей жизни — про первое. События чужой жизни, которая, как ей кажется, относится к моей — про второе.

Первое запишу набросками — когда я решусь перечитывать свои дневники с 2009 по 2016 год (к тому времени, по моим оценкам, Земля четвёртое лето подряд будет ипподромом для всадников апокалипсиса, и в небе над моей головой будет летать ядерный пух и ядерный снег), мне нужно будет понимать схемы моей терапии.
Мой крест — не соответствовать ситуации, самой себе, своим друзьям (кто помнит жалостливую картинку про «Они не хотят играть со мной?») и собственным чувствам. Меня не взяли в балетную школу в пять лет, и вот я рыдаю на табуреточке в углу зеркальной комнаты на Варшавском, 12. Зато меня в пять лет взяли во второй класс — и вот я получила два образования, но всё равно помню о своей первой двойке за умножение (вот к нему я реально была не готова — вечером папа мне всё объяснил, и оценку я исправила — но ощущение от того, что я у доски решаю задачу, в которой не поняла даже предлогов, возвращается ко мне по ночам с липким потом и сухостью во рту). Ещё я не соответствую Лесе Мяте, собственной стене роста и статье в «Теории моды» об анорексии как отказе от внутренней наполненности. К. сказала, что я — Вуди Аллен в коротких джинсовых шортах. Я посмотрела четыре фильма Вуди Аллена, и надо же, какая незадача — я не соответствую даже очкастому неудачнику (Коля, прости меня, но я скорее умру, чем буду смеяться на сцене про банановую кожуру).

Второе. Вы все прочитали программное письмо про «простую, к тому времени, счастливую многодетную домохозяйку» с авторской орфографией? Теперь прочитайте про синдром де Клерамбо хотя бы у Макьюэна и представьте, что я живу в иллюстрации к этой книге. Объёмной. Раскрываете книжку, а между страниц торчит Заболотная с двадцатью по-настоящему безумными письмами и SMS.

«Неверная убежденность пациента, что он находится в любовной связи с другим человеком, занимающим гораздо более высокое положение, и этот человек влюбился первым и первым сделал шаги к сближению; приступы внезапные, объект заблуждений остается неизменным, пациент находит объяснения парадоксальному поведению объекта; течение болезни хроническое, галлюцинации отсутствуют, побочных эффектов нет».

Про более высокое положение можно выкинуть.

«В одном из самых первых и выдающихся случаев де Клерамбо описывает пятидесятитрехлетнюю француженку, которая верила, что король Георг V влюблен в нее. Она часто ждала его снаружи у Букингемского дворца. Однажды она заметила движение занавески в одном из окон дворца и решила, что это тайный знак от короля. Она заявляла, что все обитатели Лондона знают о любви к ней, и обвиняла его в том, что он не позволяет сдавать ей жилье в Лондоне, вынуждает останавливаться не в том отеле, куда были доставлены ее вещи, и лично отвечает за пропажу ее багажа с деньгами и множеством его портретов... Она образно подытожила свою страсть к нему: «Король, возможно, испытывает ко мне ненависть, но он не в силах забыть меня. Никогда он не будет относиться ко мне равнодушно, как и я к нему. Он словно в тумане, когда причиняет мне боль. Моя привязанность к нему исходит из самой глубины сердца».

Вы не представляете, что творится в моём почтовом ящике.

«Наверное, мы перестали общаться, потому что я не отдала тебе тогда твой ключ».
«И ты тогда так посмотрела на меня, что я понял».
«Ты ответила на мою SMS только сейчас, и я сделал вывод».
«Для меня все твои «подстеречь с ребятами и избить В. в подворотне до полусмерти» и «терпеть не могу кофе, сырую рыбу и тебя» не значили и не значат ничего, кроме «моя девочка помнит обо мне».

We totally have no life.

Когда два эти кольца замкнутся в ленту Мёбиуса, я вознесусь, и от меня на полу останутся только волосы и ногти. Длинные и красивые.